Я родился в Киеве в 1936 году. Мои родители, дедушки и бабушки были горожане из мещан. Все они воевали в гражданскую войну за светлое будущее и эта неистребимая вера в полную победу социализма всю жизнь вдохновляла их и, естественно, передалась и мне. Затем, троих родственников, в 1930-е годы расстреляли, а их сыновья сложили головы за Отечество в войне I94I-I945 гг. Так и остались мои тетки одни и после возвращения из эвакуации все мы жили вместе у тети Маруси в одной комнате. Отец мой на войне пропал без вести, но вернулся в 1946 году, был в плену, бежал, воевал у союзников. Я не могу до сих пор понять, как он, еврей, остался жив в плену, а после не попал в наши лагеря. Потаскали несколько раз на допрос, сделали обыски и отпустили, а вскоре он ушел от нас.
В войну мы были эвакуированы в Оренбургскую область, а в 1944 году, с помощью старшей тети Людмилы, вернулись в Киев. В те времена вернуться к себе домой было непросто. Шла война, было голодно и холодно. Вскоре мой младший брат Витя, который родился в 1941 году, умер. Помню, что нас не пустили с гробом в трамвай, и мама с тетей Марусей несли его с Дионисьевского переулка до Лукьяновского кладбища на руках. Война окончилась, кто остался жив - вернулись домой. Дядя Миша без ноги и без единой медали, а его жена - машинистка особого отдела - с полным иконостасом. Правда, где-то в шестидесятые годы он все-таки получил свой орден.
Учился я в украинской школе, а в 1951 году, когда мы пришли на занятия 1 сентября, нас рассчитали на первый-второй и повели в женскую школу №155. Никто никого не спрашивал, в каком классе он хотел бы учиться, такие глупости тогда не были в моде. Начали мы учиться вместе с девочками. Не знаю кому как, а мне был дан судьбой подарок. Я очень любил читать, мне казалось, что читая книги поумнею. И даже вел тетрадь, куда записывал прочитанные книги. Помню, что начиналась она со "Сказки о царе Салтане". Моя старшая тетя Людмила рассказала учителю украинского языка, с которым в гражданскую воевала в одной дивизии, о тетради. Он взял ее у меня на какую-то олимпиаду и, естественно, не вернул.
В нашем классе учились дочки М. Пригары, И. Неходы, А. Малышко. Я с ними дружил, особенно с Роксаной Пригарой. Я не блистал успехами в учебе и меня прикрепили к ней, чтобы она подтянула меня по математике. Что касается математики, то я терпеть ее не мог, как и сейчас, хотя закончил строительный институт. Кровь она мне попортила, потому, что и там я не блистал особым прилежанием.
Большая библиотека Марии Аркадьевны была в моем распоряжении и она, как умный и добрый учитель - рассказывала, что читать, как читать. Ей и Вале Малышко я обязан тем, что прочел вовремя то, что нужно было прочесть, и знал, как надо читать, и главное, для чего. Возможно, я не поумнел, но могу обеими руками подписаться под словами: всему, что есть во мне хорошего, я обязан книгам и, естественно, друзьям.
После окончания школы я поступил в строительный институт и по окончанию по комсомольской путевке поехал в Южный Казахстан на Всесоюзную ударную комсомольскую стройку "Каратау".
На стройке трудились заключенные, а поселок, где я жил, был местом ссылки "спецпереселенцев" или как их сейчас называют "репрессированные народы". Кого тут только небыло: чеченцы, курды, ингуши, корейцы, китайцы, немцы, греки, всех не упомнишь. Каждую субботу на танцах они выясняли отношения между собой и пополняли ряды строителей ударной стройки. Я не был наивным мальчиком, кровавая коса не минула и нашу семью - об этом я слышал, а Каратау я увидел. И не только увидел, а жил там и работал. За то время, что я там провел, узнал о жизни больше, чем вычитал во всех умных книгах. Когда мне говорят: надо восстановить Союз - мне становится страшно, еще страшнее становится оттого, что коммунисты снова пришли к власти. Я член партии с 1962 года, верой и правдой служил там, куда меня посылали, но я старался помочь людям и честно трудился. Но когда в газетах и журналах одна за другой появлялись трескучие фразы: "Каратау - это Комсомольск шестидесятых", "Запомни это слово "Каратау" - мне хотелось орать.
Каратау я запомнил на всю жизнь, как олицетворение подлости, лицемерия, трескучей болтовни, жестокости, фарисейства, двойной морали. Как была ограждена зона двойным забором из колючей проволоки, так и наше Отечество было огорожено от всего мира. В этом я убедился воочию в 1989 году, когда был с выставкой в Братиславе. Граница с Австрией, которую словаки открыли в декабре этого года, была укреплена по всем законам фортификации, лучше, чем линия Мажино.
Работая на стройке не думал, что судьба уготовит мне новые испытания, но в 1962 году меня призвали в Вооруженные Силы Союза ССР.
Никто не спрашивал, хочу я этого или нет, это никого не интересовало. "Партия сказала надо - комсомол ответил - есть", а я уже был членом партии, тем более - вперед. И поехал я через всю нашу громадную страну из Каратау в Томскую область. Там, в сибирской тайге в 40-градусный мороз с "рабами ХХ века" воинами стройбата мы возводили ракетный щит нашей Родины. Большинство этих воинов были из Азии, либо Кавказа. Они снега в глаза не видели. Нелегко им пришлось, да и нам офицерам было нелегко. Жить негде, удобств никаких, семьи ютились в бараках. Не все выдерживали это, а водка, вернее спирт, довершали дело. Меня, как всегда, спасал спорт и, конечно, книги. В этих медвежьих углах были хорошие библиотеки, а в магазинах книги, о которых книголюбы больших городов могли только мечтать. В 1968 году я женился, у меня родилась дочь Оксана. Тогда я служил в Козельске, рядом с Оптиной пустынью. В 1969 году уволился и вернулся в Киев. Жизнь пришлось начинать сначала. Работал прорабом, начальником участка, занимал другие должности. Строил Центральный стадион, башню телецентра, "Родину-Мать". В 1980 году окончил художественный институт, стал работать в объединении "Укрпромхудожоформление", а с 1985 кода - главным экспертом по изобразительному искусству Министерства культуры Украины, - стал членом Союза художников. Сейчас у меня четырнадцать персональных выставок и более пятидесяти статей, выступлений, каталогов и т.д. о современном украинском искусстве.
Жизнь сложилась так, что мне за казенный кошт пришлось поездить по нашему бывшему Отечеству, а позднее и по Европе. В молодости я ездил как спортсмен, затем как строитель, а впоследствии как художник.
Поскольку я горожанин в третьем поколении, то люблю и чувствую город, он мне близок и понятен. Понимая, что я не А. Дюрер, не Рембрандт и даже не В. Фаворский, которые знали и умели все, я сосредоточил свои усилия только на одной теме - теме города. На своем веку я их повидал достаточно и думаю, что понимаю их душу.
Древние соборы, тихие улочки, лабиринты старых кварталов донесли через века мир людей, которые создавали и жили в нем. Города живут, как правило, долго, пока их не разрушит злая стихия, либо необузданная сила варварских инстинктов. За много веков они аккумулировали опыт, интеллект, энергию многих поколений, создававших их и моя задача как художника почувствовать это, и попытаться передать зрителю. Я давно уяснил для себя, что простой способ передавать образ города через архитектуру, делая это достаточно добросовестно, обречен на неудачу. Во-первых, и это я тоже давно понял, что есть правда жизни и правда, искусства. Это совершенно разные вещи. Как бы грамотно и профессионально Вы не изобразили дома, улицы и т. д. никакого эффекта это не даст. Это будет репортаж методами изобразительного искусства. Думаю, что у художника несколько иная задача. Я, как правило, делаю рисунки, иногда довольно тщательные. Рассматриваю различные материалы, читаю литературу и вобрав все это пытаюсь создать свой город. Работая над графическим сериалом о Киеве, который очень люблю, я создал город, которого не было, нет и никогда не будет. Это мой Киев, каким я его вижу и хочу чтобы зритель почувствовал это и попытался понять меня, проникнуть теми же чувствами, которые я испытываю, создавая свой Город.
Таким же образом я пытался делать серии о Мюнхене, Братиславе, о Мадриде, Толедо, о других городах. Как правило, я применяю технику меццотинто сухая игла, либо делаю акварели. Все эти техники очень сложны и трудоемки, но с их помощью возможно создать определенное настроение, внести элемент загадочности, поэзии.
Я довольно поздно пришел в большое искусство. Это и плохо, и хорошо. Плохо, что я потратил много времени, а хорошо потому, что за моими плечами большой опыт и жизненная школа, она помогала мне избежать многих ошибок и соблазнов. Я не рвался на теплые места, не имею званий и даже мастерской, но счастлив, что могу заниматься искусством и рассказать людям о нашей Родине, о других странах и городах, о моем любимом Городе. Как мне это удается - судить Вам!, дорогие зрители, ибо я работаю для Вас.

ИСЧЕЗАЮЩИЙ КИЕВ

Я помню Ларго всемогущим "главным экспертом" Министерства культуры: он приезжал за полчаса до открытия Республиканской выставки, большой, красивый, абсолютно лысый мужчина с кожаной папочкой, медленно проходил залами с видом верховного жреца и все как-то умолкали. Помню спросил: "Да кто это? - О-о! Ты что! Бальзак".
Это ж каким надо быть шальным, не-чиновным и не-взрослым, чтоб теперь, в свои шестьдесят с гаком, ходить по музейчикам-галерейкам, опять с папочкой, только уж потолще, и говорить; "А посмотрите мои меццо-тинто!" А тётки так снисходительно: "Ну, оставьте парочку". Да кто сейчас возится с этим меццо-тинто? Это ж сколько надо краску забивать, потом тона выглаживать, потом печатать. А пейзажи, ну кто сейчас пейзажи пишет?
Бальзак. Похоже, обрёл с возрастом абсолютную естественность и свободу. Свою органику и нет ему дела до того: "А кто?", "А как?" "Киевлянин в третьем поколении - как пишет в своей "Автобиографии" вот и рисует Киев. Весной, когда цветут каштаны, зимой, в "белый, мохнатый декабрь". Михаилу Андреевичу бы понравилось, ей-богу, потому что есть правда детали - точной, выразительной. А из нее потом вырастает вся та музыка и поэзия, которой простужено дышит наш неприкаянный, забытый историей город.
Мне иногда кажется, что мы здесь все как на пересадочной станции: сегодня еще спускаемся химерно-красивым, театральным Андреевским, а тельце ментальное уж где-то маячит: в парижах, берлинах, нью-йорках. Уедут все, и тихими киевскими исчезающими улочками будет бродить Бальзак, повзрослевший мальчик из Дионисьевского переулка, и рисовать опустевшие дома, холмы-овраги, каштаны-липы. Они-то никуда не уедут. Genius Loci - он все-таки Loci. Места - "міста". "Печерские антики" называл когда-то эту породу людей Лесков. Породу, которая никогда не переводилась в нашем городе. Который мы почти разучились видеть (и любить).
И как хорошо, что есть вот такой Ларго Бальзак, человек со странным именем и фамилией, который ходит по городу и рисует. Человек с абсолютным слухом на музыку этих тихих, запутанных улочек, домов под холмами, обветшавших церквей. Мотавшийся по всему необъятному Союзу (строительный инженер в прошлом) и так трогательно привязанный ко всем этим переулочкам, помнящий все до мелочей. Строитель, искусствовед-заочник, культурный чиновник, кто там еще - и тихий, искренний художник без амбиций. В наши трескучие времена особенно трогает вот это: "тихо и искренне". Уж больно не хватает.
"Много раз возвращаюсь к одному и тому же мотиву, пытаясь передать бесконечно меняющиеся состояния" - ну прямо Клод Моне. А что, не разучились видеть? Ведь всё бегом. А что, Моне, разве только сейчас не стал стоить миллионы (когда всё бегом)? Потребность в умеющих видеть и слышать "тихую музыку" обратно пропорциональна ее исчезновению.
"Работаю не на бумаге, на хромэрзаце, "а ля прима" - исправить уж ничего нельзя", - а что исправлять, когда, "пишешь как дышишь". Когда каждая линия не уверенной рукой равнодушного профессионала, который рисует, потому что "умеет" - дрожащей рукой влюблённого, визионера, рукой того самого мальчика. И в этой дрожи тепла и поэзии, и точности! куда больше чемв хладных росчерках всех этих взрослых "маэстро".
А еще с Ларго хорошо сесть и выпить хорошего коньяку, закусить оливками, поговорить о жизни. Он старше меня лет на двадцать, и был какой-то страшный чиновник, и, и, и... Но теперь-то он художник, и я вижу это своими глазами, вот они листы, передо мной. А какой возраст у художника? - Художника. Практически ребенка, не-взрослого, не-скучного, не-нормального. И с ним так интересно и о многом можно поговорить, А ещё он мужчина. Таких, ведь тоже теперь немного?

Алексей Титаренко